Бачинин Владислав АркадьевичИ СКОТОПРИГОНЬЕВСК «БРАТЬЕВ КАРАМАЗОВЫХ» (СТАТЬЯ ВТОРАЯ). Благодаря Достоевскому, старорусское культурное пространство обрело к сегодняшнему дню то особое качество, которое можно назвать «достоевскоцентричностью». Ныне Старая Русса — это уникальный естественный и архитектурный ландшафт, где на стрелке, у живописного слияния двух рек высится древний многоглавый красавец собор, где на удивительной по своей красоте набережной, усаженной гигантскими ивами, в непосредственной близости от трех церквей времен Куликовской битвы (св. Мины, Георгиевской и Никольской) стоит двухэтажный деревянный дом писателя.

Старая Русса — это совершенно особый микромир, отмеченный присутствием в нем величайшего из русских гениев, одухотворенный его творческой личностью. И, подобно тому, как петербургские улицы, каналы, набережные и мосты вводят в ту неповторимую атмосферу, внутри которой живут герои «Белых ночей», «Преступления и наказания», «Идиота», так и старорусский ландшафт позволяет ощутить веяние духа «Братьев Карамазовых».

Как у человека, кроме «большой» родины, есть еще и «малая», так для последнего романа Достоевского его «малой родиной» стала Старая Русса.

Старорусский жизненный мир, несмотря на его провинциальность, не производил на писателя впечатления социокультурной теснины, куда его обитатели загнаны жизненными обстоятельствами. Да и сам Достоевский, пребывая в нем, не чувствовал себя узником. Его творческое «я» не требовало здесь для себя «воздуха», как требовали его обитавшие в Петербурге герои «Преступления и наказания». Здесь, в провинции, «воздуха» писателю вполне хватало, иначе он вряд ли смог бы написать здесь многие главы своих романов. Умение усматривать в частном общее, в единичном универсальное, в провинциальном вселенское позволяло ему сохранять прекрасную творческую форму и в старорусском уединении.

А поскольку старорусский микромир был в глазах Достоевского полем тех же самых жизненных напряжений, что и российский макромир в целом, а внутри него шли те же самые духовные брожения, что и столице, то писатель в своих картинах старорусской провинции успешно избежал духа и тона «местечковости».

Примечательно, что Старая Русса, ставшая у Достоевского основным местом проживания семейства Карамазовых, получила от автора романа не слишком благозвучное название Скотопригоньевска. Ответить на вопрос, почему так произошло, не легко. Самый простой ответ ограничивается указанием на то, что в Старой Руссе времен Достоевского, в десяти минутах ходьбы от его дома находился так называемый Скотопригоньев рынок, куда крестьяне пригоняли на продажу домашний скот и прочую живность. Но эта незамысловатая версия, не требующая особых усилий для ее осмысления, при всей ее уместности и даже обязательности, явно не достаточна. Она с неизбежностью рождает новые вопросы. Спрашивается, почему писатель с богатейшим творческим воображением, мастер изобретать для своих героев чрезвычайно красноречивые фамилии, в данном случае не потрудился дать городку Карамазовых более благопристойное наименование? Столь нелестное, не эстетичное, носящее метафорически снижающий, уничижительный характер, обладающее мощным саморазоблачительным звучанием, оно, вероятно, должно было значить что-то особенное, выходящее за непосредственные пределы заурядного рыночного топонима.

Можно предположить, что этот топоним свидетельствует не только о некоторых особенностях человеческого существования внутри охватываемого им пространства (топоса), но и указывает на какие-то его сущностные стороны, закодированные в красноречивом и двусмысленном слове Скотопригоньевск. Здесь, несомненно, должна присутствовать определенная степень тождества знака и значения, подобно тому, как она имеется в названиях города Глупова или Растеряевой улицы.

Несомненно, что Достоевский создает в романе новый миф о типичном русском провинциальном городе с весьма характерным строем его практической и духовной жизни. Этот миф постепенно разворачивается через основные сюжетные линии романа и становится очевиден ближе к финалу, в судебных речах прокурора и адвоката. Сегодня, спустя полтора столетия, можно сказать, что этому мифу удалось обрести поистине геополитические масштабы. Он заставляет видеть в Скотопригоньевске такого же полноценного героя романа, как и его основные персонажи – Карамазовы, Смердяков и проч.

Скотопригоньевский мир не замкнут, не герметичен. Самые разные, внешние и внутренние факторы, залётные идеи, экстравагантные фантазии, глубокие прозрения, религиозные откровения составляют в этом мире бурный водоворот, в который вовлечены все скотопригоньевцы, от местных полуграмотных обывателей до приезжих высокообразованных гостей. Этот водоворот свидетельствует о существовании глубин живой жизни, которая лишь в небольшой степени доступна наблюдению, осмыслению и пониманию.

Скотопригоньевск – это образ с богатой метафоричностью, устремляющий мысль автора и читателя в направлении, хотя и несколько размытом, но, все же, достаточно определенном. Вымышленное название заставляет своей неблагозвучностью предполагать, что обитателям российского провинциального городка присущи черты отнюдь не возвышенного свойства. Метафоры понурого рабочего скота или скота, гонимого на убой, применяемые к людям, указывают на способность цивилизованного, «искусственного» человека проваливаться в бездну докультурной, внекультурной «естественности». Достоевскому это открылось еще во времена пребывания в сибирской каторге. В «Записках из мертвого дома» он писал: «Я стою на том, что самый лучший человек может огрубеть и отупеть… до степени зверя».

Именно это свойство человека опускаться до скотского или зверского состояния и стало одним из главных предметов художественного исследования в «Братьях Карамазовых».

В Старой Руссе, где писались многие главы романа, Достоевского окружали, по преимуществу, мирные горожане, внешне добродушные мещане и крестьяне. До массовых превращений русских обывателей в яростных зверей, уничтожающих друг друга в мясорубке кровавой революции и гражданской войны было еще далеко. Далеко было и до времен, когда миллионы людей превратятся в подобие скота, в стада, гонимые на убой бичами и железными жезлами беспощадных вождей. Далеко было до создания ГУЛАГа, до написания «Архипелага ГУЛАГ», в котором А. И. Солженицын расскажет о пригрезившемся ему мировом тюремно-лагерном Скотопригоньевске, занявшем 1/6 земной суши, и об олицетворявшем его скульптурном образе: «Где-то на Колыме, на высоте – огромнейший Сталин, такого размера, каким он сам мечтал себя видеть,— с многометровыми усами, с оскалом лагерного коменданта, одной рукой натягивает вожжи, другою размахнулся кнутом стягать по упряжке – упряжке из сотен людей, запряженных по пятеро и тянущих лямки. На краю Чукотки, около Берингова пролива это тоже бы очень выглядело».

И хотя до всего этого оставалось еще несколько десятилетий, Достоевский не пожалел приютивший его тихий городок Старую Руссу и нарек его новым именем Скотопригоньевска. Основанием тому были не только интуитивные прозрения гения, угадывавшего в настоящем уже начавшие проступать знаки грядущего, но и вполне конкретные факты старорусской жизни из не слишком отдаленного прошлого.

Если задаться вопросом о том, какая связь существует между 1831 г., 1880 г. и теми годами XX века, когда разыгралась историческая драма устрашающего самоистязания и самоистребления великого народа, то в контексте разговора о старорусском Достоевском и о его пророческом романе эта связь обнаружится со всей отчетливостью. От 1880 года, когда был закончен роман «Братья Карамазовы», на примерно равном историческом удалении располагаются две устрашающие трагедии. В прошлом, в 1831 году – кровавый и беспощадный бунт взбесившихся от страха перед холерой старорусских военных поселенцев и мещан. В будущем – жестокая всероссийская резня народа, обезумевшего от рек пролитой братской крови и как будто решившего извести под корень самого себя.

Напомню основные факты, составляющие историческую канву старорусского бунта. В 1824 г. Старая Русса была передана в ведомство военных поселений и стала одним из административных центров поселенных войск на новгородской земле. Поселяне носили военную форму, имели ружья, амуницию, занимались маршировкой, несли караульную службу и одновременно выполняли различные строительные и сельскохозяйственные работы – строили дороги и мосты, пахали, сеяли, жали, разводили домашний скот и т. д.

Во время общероссийской эпидемии холеры, в июле 1831 г. в Старой Руссе вспыхнули беспорядки, обернувшиеся проявлениями непомерной жестокости и братоубийственным кровопролитием. Военные поселенцы 10-го военно-строительного батальона и присоединившиеся к ним горожане учинили расправу над военными и полицейскими чинами, а также над рядом ни в чем не повинных старорусских граждан.

Началось всё с того, что 10 июля мещанин Воробьев заметил в поле офицера, который, как ему показалось, рассыпал во ржи отраву. Почти одновременно у одного из поселенцев вызвал подозрение другой офицер, шедший через поле, нечаянно уронивший кисет, просыпавший табак и подбиравший его. По Старой Руссе быстро распространился слух, что начальство умышленно отравляет простой народ, намеренно распространяет холеру. Возмущение солдат военно-строительного батальона было столь сильным, что к ним в лагерь для усмирения прибыл военный полицмейстер, майор Манджос. Реакцией на его обращение был общий взрыв ярости: майора стащили с дрожек, убили, а затем зверски растерзали его тело. После этого разгоряченная толпа двинулась в центр, на городскую площадь. По дороге она учинила разгром домов, в которых квартировали Манджос, штаб-лекарь Вейгнер и пристав Дирин.

На площади уже успели собраться горожане, которые заявили поселенцам, что те не имеют права распоряжаться в городе и должны вернуться к себе в казармы. Но поселенцы переубедили мещан, и в результате те присоединились к бунтовщикам. Далее начался поиск попрятавшихся начальников, и бунт принял вид сплошного погрома всех присутственных мест. Толпа убила обнаруженного штаб-лекаря Вейгнера. От удара поленом по голове погиб генерал-майор Мовес. Камнями были забиты майор Розенмейер, капитаны Балашевич и Хамов. Жертвами разгрома аптеки стали провизор и аптекарь, чьи тела были буквально растерзаны толпой. Подверглись жестоким истязаниям приведенные на площадь квартальные надзиратели Севастьянов и Деньщиков, отставной майор Болотников, фортмейстер Добровольский, штабс-капитан Браунс, купец Силин, чертежник Захаров. Всех их бунтовщики намеревались публично казнить. Одновременно шел грабеж жилищ жертв насилия.

Под угрозой жестокой расправы настоятель местного монастыря, архимандрит Серафим принужден был организовать крестный ход и на городской площади привел мятежников к присяге – не изменять друг другу.

Поражает та легкость, с которой многие из мещан перешли на сторону бунтовщиков, та невероятная метаморфоза, то почти мгновенное превращение мирного обывателя в устрашающее подобие кровожадного зверя, готового безжалостно терзать, истязать до смерти своих же сограждан, с которыми еще накануне он мирно общался. Как будто в людей вошла какая-то темная, злая, демоническая сила. Она взрывала личность изнутри, уничтожала ее человеческий облик, переходила от одних к другим, вовлекая всё новых людей и неуклонно расширяя пространство творимых злодеяний.
Спастись от волны безумных жестокостей можно было только посредством какого-то, из ряда вон выходящего поступка, способного вызвать изумление бунтовщиков, но при этом не направленного против них. Так случилось с захваченным полковником Менделеевым. Его обыскали и обнаружили флакончик с лимонной кислотой, которую он, будучи очень полным, употреблял во время июльской жары для утоления жажды. Он, казалось, был обречен, поскольку толпа мгновенно поверила, что это та самая отрава, которую злоумышленники распространяют по уезду. Однако полковник на глазах у всех бестрепетно опрокинул содержимое флакона себе в рот и проглотил его. Произведя на всех сильное и отрезвляющее впечатление, он в результате остался жив.

Прибывшим в Старую Руссу войскам удалось восстановить порядок. 25 июля в Новгород прибыл император Николай I. Были арестованы и привлечены к суду все нижние чины военно-строительного батальона, девяносто мещан, тридцать два торговца. Лишь 18 человек были оправданы, остальные были приговорены к разным видам наказаний – зачинщики к каторжным работам, активные участники к телесным наказаниям шпицрутенами и розгами, которые были проведены с таким рвением, что 7% наказанных умерли во время экзекуции.

Даже современного читателя осведомленного об «окаянных» днях, годах и десятилетиях советской истории, потрясает описание того, как православные христиане, мирные старорусские обыватели почти мгновенно превратились в кровожадных, звероподобных громил. Спрашивается, почему они не устояли перед лицом тёмных, демонических искушений? Почему их вера не удержала их от падения?

У Достоевского есть одна любопытная зарисовка, проливающая некоторый свет на очень многое, в том числе на тему веры. В одном селе начался пожар. Загорелась церковь, и сельчане стали ее тушить. Когда вспыхнул расположенный недалеко от нее кабак, то кабатчик бросился к мужикам с обещанием поставить им ведро водки, если помогут ему справиться с огнем. В результате кабак отстояли, а церковь сгорела.

Размышляя над феноменом старорусского бунта, невозможно не обратить внимания на ту связь, которая образовалась между ним и Достоевским. Она была самой прямой, поскольку владельцем старорусского дома, который семья Достоевских поначалу снимала как дачу, а затем приобрела, был, как уже отмечалось выше, отставной подполковник Александр Карлович Гриббе. В молодости он служил в военных поселениях. После выхода в отставку ему, обладавшему склонностью к литературным занятиям, удалось опубликовать в журнале «Русская старина» несколько очерков своих воспоминаний, в том числе статьи старорусском бунте и Аракчееве. Номер журнала со статьей о старорусском бунте хранился в личной библиотеке Достоевского. Писатель, имевший с «добрым старичком» самые дружеские отношения, передававший ему в своих письмах к жене в Старую Руссу приветы, несомненно, читал воспоминания Гриббе и, вполне вероятно, обсуждал такое неординарное событие, как холерный бунт, с его непосредственным свидетелем. Сведения, полученные из первых рук, обладали в глазах Достоевского высокой ценностью и, учитывая его повышенный интерес профессионального аналитика к разрушительным социальным эксцессам, были, вероятно, отложены им в один из уголков его творческой памяти.

Не оттого ли, работая в Старой Руссе, Достоевский уделил значительное внимание теме бунта как таковой. Она присутствует в заключительных главах романа «Бесы», сочинявшихся в Руссе. Она всплывает в несколько измененном качестве в одном из ключевых мест романа «Братья Карамазовы» – в пространном диалоге Ивана и Алеши в трактире «Столичный город». Она же окрашивает в мрачные тона историю лакея Смердякова, завершившуюся его бунтом и убийством своего отца Федора Павловича Карамазова.

Эти факты и предположения приобретают дополнительный смысловой оттенок в свете еще одного обстоятельства. Дело в том, что Достоевскому принадлежит оригинальная концепция, объясняющая бунтарское поведение личности и вскрывающая движущую бунтарем глубинную криминальную мотивацию,— концепция «подполья».

Первые шаги по пути разработки этой концепции Достоевский совершил во время работы над новеллой «Записки из подполья» (1864). Ее герой, мелкий петербургский чиновник, сорокалетний холостяк, желчный, саркастичный, чрезвычайно умный, признается в том, что его постоянно одолевает злость на всех людей и на весь мир. Ему никто не мил и никто не нужен, и он задается удивительным вопросом: вот, например, если надо будет выбирать – миру провалиться или ему, скажем, чаю не пить, то что он выберет? Ответ оказывается таким: пусть весь мир провалится, но ему чтобы чай всегда пить! То есть весь мир не стоит стакана чая, предназначенного лично ему.

Этот маленький «гнусный петербуржец» (так он себя называет) сравнивает себя с такой же маленькой, злой мышью, которая сидит в своем темном подполье и оттуда злобно поносит весь мир. Так обнаруживается один из смыслов понятия подполья, хотя и достаточно внешний. Однако у него есть и другой смысл, более глубокий. Подполье – это все темное, что пребывает на дне человеческой души. Это подвал души, куда не проникает свет веры, добра, любви. Это маленькая преисподняя, которую человек носит в себе, и там, в этом персональном аду заперто все самое низменное, что есть в нем. Оттуда исходит энергия зла, которая заставляет нарушать все божеские и человеческие законы — лгать, ненавидеть, красть, убивать. И вот на протяжении всей новеллы герой занят тем, что, как бы, ведет репортаж из темной утробы своего личного «подполья», бесстрашно описывая открывшуюся темную, уродливую, безобразную реальность, высказывая свои «подпольные» мысли, нимало не стесняясь их отталкивающей сути.

Не боясь преувеличения, можно сказать, что Достоевский совершил открытие, которое по достоинству еще не оценено современной антропологией и психологией. Он как бы маркировал то место, где прячется пусковой механизм совершаемых индивидами и массами преступлений против власти, общества и личности. Писатель дал, хотя и не совсем обычное, но достаточно точное название мрачному прибежищу тех разрушительных позывов, которые толкают людей на преступления. Он, говоря современным языком, «запеленговал» ту демоническую реальность, которая служит внутри человека концентратором темной, безблагодатной энергии, не пригодной для созидательных работ, но зато легко устремляющейся на всевозможные разрушения, бесчинства, мятежи и бунты. Тем самым Достоевский радикально изменил распространенную в его время философскую модель человека, строившуюся на началах атеизма, рационализма, просветительства и прогресса. Жизненное кредо «подпольного господина» будет предельно лаконично сформулировано в «Братьях Карамазовых»: «Если Бога нет, то всё позволено».

Достоевский был абсолютно прав, считая осуществленную им художественную разработку темы «подполья» одной из своих главных творческих заслуг. «Я горжусь,— писал он,— что впервые вывел настоящего человека русского большинства и впервые разоблачил его уродливую и трагическую сторону. Трагизм состоит в сознании уродливости… Только я один вывел трагизм подполья, состоящий в страдании, в самоказни, в сознании лучшего и в невозможности достичь его и, главное, не стоит и исправляться! Что может поддержать исправляющихся? Награда, вера? Награды – не от кого, веры не в кого! Еще шаг отсюда, и вот крайний разврат, преступление (убийство)… Причина подполья — уничтожение веры в общие правила. “Нет ничего святого”.

В «Братьях Карамазовых» Достоевский не пошел по пути прямой реконструкции событий старорусского бунта. В романе развернулся иной сюжет, глубинной подоплекой которого стал феномен «смердяковщины» — история превращения внешне тихого, кажущегося даже пугливым, лакея в человека-зверя, чья затаенная злоба на несправедливо устроенный мир только и поджидала подходящего момента, чтобы выплеснуться на поверхность в виде устрашающего, кровавого эксцесса.

Спустя много лет, в 1917 г., когда русский царь и его семья были уже арестованы, но еще живы, философ Василий Розанов записал характерную реплику одного выходца из новгородской губернии (это вполне мог быть кто-то из жителей Старой Руссы): «…Старик лет 60 «и такой серьезный», Новгородской губернии, выразился: «Из бывшего царя надо бы кожу по одному ремню тянуть». Т. е. не сразу сорвать кожу, как индейцы скальп, но надо по-русски вырезывать из его кожи ленточка за ленточкой. И что ему царь сделал, этому «серьезному мужичку». Вот и Достоевский…»

Несомненно, что проницательный философ усмотрел в этом вполне «карамазовском» высказывании (вспомним обещание Дмитрия Карамазова истолочь в ступе Смердякова, когда тот был еще не отцеубийцей, а обыкновенным лакеем-«бульонщиком») прямую связь времен – связь между русским писателем и самой зловещей из русских революций. В «серьезном мужичке» из Новгородской губернии сошлись все нити, тянувшиеся от старорусского бунта 1831 г. через подполковника Гриббе к Достоевскому, «Братьям Карамазовым» и к 1917 году. А уж с этого «серьезного мужичка» началась затем новая глава в историческом кошмаре страны, ставшей настоящим, а не вымышленным Скотопригоньевском, где одни «серьезные мужички» занялись тем, что на протяжении многих лет, за неимением царя, стали «вырезывать из кожи ленточки» у других «серьезных мужичков» и «толочь в ступе» их жен и детишек, полагая, что если Бога нет, то всё позволено.

В. А. Бачинин, доктор социологических наук, профессор
(Санкт-Петербург – Старая Русса)

Регистрация СМИ

Свидетельство ПИ № 3-6615 от 08.05.2003. Газета зарегистрирована Северо-Западным окружным межрегиональным территориальным управлением Министерства РФ по делам печати, телерадиовещания и средств массовых коммуникаций.

Учредитель

Местная Религиозная организация Христианская Евангельская Церковь Великого Новгорода Храм Христа.

Контакты

ул. Кочетова, д. 24, Великий Новгород, 173025. Телефон: +7 (8162) 659892. Факс: +7 (8162) 659081. Написать нам.